anna_bpguide (anna_bpguide) wrote in bellezza_storia,
anna_bpguide
anna_bpguide
bellezza_storia

Categories:

Опера и Музыкальная академия – по обе стороны от 1900 года



Музыкальная академия: перед сумерками


С первого взгляда  – «Ах!» И зажмуриться… Да что ж это такое? «Вавилонский сецессион», честное слово… Потом разбираешь по кусочкам, что здесь «так», а что «не так», даже не пытаясь понять, «а как?».

Первое и самое главное: сменилось поколение. Академию строили для детей тех будапештцев, во времена зрелости которых возводилась Опера. Между 1884-м и 1907-м годом – как раз двадцать три года. Работа над проектом началась в 1889 году; архитекторам (Флориш Корб и Калман Гиргл) – двадцать девять и двадцать шесть лет…

Это не просто «дети», это поколение молодых, молодыми быть желающих. Оперу-то Ибл начинал в пятьдесят девять, идя к ней долго и обстоятельно, на момент открытия ему – семьдесят. А эти… Открылась Музыкальная академия в 1907 году. Ни одному из соавторов-архитекторов не исполнилось еще и пятидесяти.






Колонна. Точнее, две, как два гриба рядом, что переворачивает представления о тектонике. Еще вырасти два таких гриба рядышком – могут, а что делает – именно делает, как работает? – эта колонна-карлик рядом с восьмигранной колонной-монстром? И что это на том месте, где у порядочных колонн капитель? Или вот это, змееобразное – такое теперь носят?




Главное, что решительного-то разрыва с прошлой эстетикой нет. Будапешт к таким вещам вообще не склонен, он по духу – город компромисса, но тут уж, право, лучше б прокламировался полный отказ.


А то – путаница. Маскарад. Колонна переодетая – вот что это такое.






К капители пристегнут кронштейн, капитель оказалась заметно уже, чем ствол. А все эти овальные бляшки и пирамидальные пимпочки пусть соглашаются на такие названия – терминов для подобных деталей в истории архитектуры все равно нет.





Пирамидка. Зачем? С какой целью? В силу какой традиции?..

А вот!





И внезапно сбитый масштаб. Шарик мог бы быть бусиной, но этот – с арбуз величиной. И если правильные формы круга в интерьере Оперы всегда служили лишь рамкой, исчезающей линией, направляющей расположение других, более сложных форм, то тут – шарик как драгоценность, сам по себе.





Это и сбивает с толку – всё так же, и всё не так. В Опере каждая деталь включала череду известных ассоциаций; пусть складывались они в композицию именно будапештской Оперы, но за каждой тянулся шлейф: подобное имелось в ренессансном, например, Риме, потому что основывалось на прототипах из аттической, допустим, храмовой архитектуры. Родословная! Вот что отличало детали Оперы. Родословная, длинная, как у правящей династии. Габсбурги себя сосчитывали с ХIII века, и обе столицы украшали себя зданиями, нафаршированными цитатами из средневековья, а лучше из античности; логично.





А тут? Светильники эти – почему они так устроены, анти-канделябром? Откуда вдруг эти бляшки концентрических кругов? Золотой листопад потолка – что это?




Гуси-лебеди будто нанизаны на шампур, крылья их не помещаются в рамку. Рамка, гусиные крылья и лира закрывают собой гирлянду – так пусть бы и не было той гирлянды, но нет – именно кусками, фрагментами, торчит она среди прочих деталей композиции, которая издалека выглядит обычной вариацией на античную тему, а вблизи – мама дорогая.

Что же произошло между временем Оперы и временем Академии?
Мир зашатался.




Как уютно в Опере и как неуютно в Академии! При этом богато и роскошно – одинаково, и тем ощутимей контраст.

Но Опера делалась людьми, которые знали, что хорошо, а что плохо, одно с другим не путали, к мастерству относились с уважением, полагали необходимым соблюдать приличия и умерять мечтания рассудительностью.

Академию же делали люди, у которых уходила земля из-под ног. «Гамлета» здесь хорошо ставить – переживать открытие той истины, что истины-то как раз и нет. Нет того эталона, который можно приложить к действительности и вынести вердикт: это, мол, добро, а то – зло.

Архитекторы Академии играют скорлупками, оставшимися от живых когда-то форм. Им «всё равно».

Академия строится, а в России Лев Толстой читает рассказ Мопассана и комментирует: «Отвратительное преступление описано в виде забавной шутки». И не понятно теперь, что шутка, а что преступление (тем более что в том рассказе все живы-здоровы и весьма веселы). И не понятно, что красиво, а что наоборот. Эталон перестал выручать, и спросить некого.




Люди времен Оперы строили свой мир сами. Люди времен Академии получили его готовым.
Но с трещиной.

Первомайские, понимаете ли, демонстрации, забастовки, в Германии принят закон о страховании рабочих от неспособности к труду, французы требуют восьмичасового рабочего дня. Во Франции, поблизости, приняли закон, запретивший членам прежде царствовавших династий избираться в сенат республики. Вот и население Австро-венгерской империи возжелало всеобщего избирательного права. Наверху – тоже беда: принц Рудольф дезертировал, самоубийством лишив империю наследника.




Ладно, с империями неприятности случались и раньше, но меняется порядок вещей, образ жизни, быт. Следующий за открытием Оперы год считается годом рождения автомобиля: привет, современность! В Америке изобретают Кока-колу. В Лондоне открывается отель «Савой» с ванной в каждом номере, а в Париже строится Эйфелева башня – тем самым Эйфелем, что начинал с вокзала в Пеште. Родились кино и новые Олимпийские игры. Полетел первый самолет. Бог умер.
Нет, фраза Gott ist tot написана была куда раньше – еще Оперу достраивали. Но то – написана. А к открытию Музыкальной академии – прочитана и усвоена.

Это называют сменой типов мировоззрения – от классического к неклассическому. Первый термин еще несет как-то смысл, отсылая к тому, что считается классикой, а «классика» – это то, что поколения европейцев привыкли считать образцом, и чему действительно удалось сохранять значимость, невзирая на смену поколений. Второй термин просто отрицает предыдущий, но указание на качество – «что есть не-классика» – отсутствует.

С названиями архитектурных стилей то же самое. По отношению к Опере говорят о неоренессансе, но мне нравится более широкий термин – эклектика, в котором четко указывается на художественный метод – выбор. Европа осознает себя наследницей всей мировой культуры и выбирает оттуда то, что подходит к данной ситуации. Удобно, особенно в архитектуре: все просчитано и проверено многократно, и зодчий может быть спокоен – арка, сделанная по правилам, по правилам же и будет работать. Причем и в том смысле «работать», о котором говорит сопромат, и в том, который касается эстетики. Дорическая колонна всегда будет выглядеть официальнее, коринфская – веселее, с атлантом на фасаде – солиднее, с готическим окном – романтичнее. Смешать, но не взбалтывать.

А то, что демонстрирует Академия… Названия модерн, ар нуво, юген стиль – тоже просто отрицание предыдущего: не старое, а новое.

Какое, черт возьми, новое?
Сущность-то в чем? О чем речь?
Ну… Новое.




В Музыкальную академию пошли слушать музыку те люди, которым Опера должна была казаться слишком буржуазной. Слишком бархатной. Слишком мещанской. Они были другими, и хотели другого, чем предки.

Время изменилось… Но ведь время всегда меняется? Каждый новый год отличается от предыдущего, но продолжает его. Все так же рождаются дети, и все тот же император пребывает на престоле…Тот, настоящий, катастрофический разрыв еще впереди. Оба архитектора Академии его увидят; архитектор Оперы – нет, он умрет до начала Первой мировой.

И все же рубеж есть. Для всего мира намеком на то, что время вывихнуло сустав, станет смена века, с XIX на ХХ. Будапешту небеса подадут сигнал чуть раньше.

За время, прошедшее между открытием Оперы и открытием Музыкальной академии, Будапешт отпраздновал Тысячелетие Венгрии. К юбилею готовились, строили город. Праздновали тщательно, полгода. Год праздника, 1896-й, это самый пик того времени, что вошло в историю как прекрасная эпоха, Belle Époque, если по-французски.
Или венгерский полдень, если речь идет о Будапеште.

Всем хорош полдень, кроме того, что после него день идет на убыль, и солнце движется к закату. Балет под названием «Послеполуденный отдых фавна» через пять лет после открытия Академии покажет в Париже Сергей Дягилев; послеполуденный.

Первое десятилетие ХХ века – еще не вечер, даже еще не сумерки, но… Предчувствие сумерек? Их холодной неотвратимой близости?
Полдень миновал.



Фото: Максим Гурбатов

Tags: 20 век, Ар Нуво, история архитектуры
Subscribe

  • Новости культуры за неделю

    Интересные публикации на новостных сайтах Наталия Гончарова. Велосипедист. 1913. Х., м. ГРМ. Фото: пресс-служба Русского музея В Михайловском…

  • Французский живописец Камиль Коро. Календарь дат

    Жан-Батист Камиль Коро. Автопортрет. 1835 г. Холст, масло. Галерея Уффици Жан-Батист Камиль Коро (1796-1875) - выдающийся французский живописец,…

  • Новости культуры за неделю

    Интересные публикации на новостных сайтах Николай Дубовской. Притихло, 1890 год. Государственный Русский музей 10 признаков того, что перед…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments